Памяти протоиерея Константина Быстриевского
В 1929 году один петергофский священник прощался со своим храмом. В притворе он остановился, закрыл глаза и представил себе «голгофский путь» на сибирский лесоповал вместе с женой и детьми. Казалось, жизнь кончена, надеяться не на что. Вдруг он ощутил, как непонятная радость наполняет его сердце… «Чему ж тут радоваться?! – подумал он, – должно быть, от переживаний схожу с ума».
Протоиерей Константин Алексеевич Быстрие́вский (а это был он) родился 20 мая 1889 года в Петербурге. После окончания Новгородской Духовной семинарии с 1911 года служил диаконом, а с 1914 и до 1929 года – священником в храмах Петергофа. Затем отбывал ссылку в городе Тара Омской области, а с 1936 года жил в Новгороде. После Отечественной войны, на волне «новой политики» по отношению к Церкви, отец Константин возвратился в Ленинград и начал служить в Николо-Богоявленском, а затем кладбищенском храме на Смоленском кладбище.
Протоиерей Константин Быстриевский
Годы брали своё, но священник, о котором можно сказать «родился в епитрахили», не мог уйти «на покой». С 1967 года отец Константин – руководитель богослужебной практики семинаристов в Иоанно-Богословском храме Ленинградской Духовной академии и семинарии, а затем, по благословению митрополита Никодима (Ротова), – духовник семинаристов и всей Ленинградской митрополии. Он был награжден всеми возможными для священника наградами; но его главная награда – любовь студентов, понимавших, что этот чудом выживший человек приобщает их к богатейшей духовной и литургической традиции нашего безвозвратно ушедшего прошлого.
В начале-середине 1970-х (для нашей митрополии – отнюдь не «застойных»!) отец Константин, ещё статный, бодрый и румяный, учил нас, семинаристов, премудростям пономарского дела: как правильно подавать кадило, кланяться и выходить со свечой. Оказывается, свещеносцы на Великом входе, стоящие во время возглашений перед солеёй, должны проводить духовенство до Царских врат, остановиться и, после каждения их диаконом от престола, взять свечи в другие руки, совершить противоположные друг другу развороты на 360˚ лицом к молящимся, и лишь после этого уйти в алтарь.
Наш наставник очень плохо видел, хотя и носил очки с толстенными линзами, и иногда это приводило к забавным казусам. Помню, как свещеносец, выйдя из алтаря северными дверьми, вместо того чтобы остановиться на солее (во время чтения Евангелия), зачем-то бодро шествует в притвор, а отец Константин, стоя у престола, тщетно ждет его появления. Затем молящимся предстает такая картина: слева из-за Царских врат высовывается голова седовласого старца; прикрыв сверху глаза ладонью, он пристально, как впередсмотрящий на корабле, вглядывается в безбрежную даль…
Помимо богослужебной практики и исповеди семинаристы встречались с уважаемым батюшкой во время факультативных пастырских уроков.
Мне запомнилось обсуждение важнейшего для будущего пастыря вопроса о личном пути: остаться ли одиноким или создать «малую церковь». – «А какой путь, вы сами думаете, труднее?» – «Конечно же, первый!» – звучит самоуверенный глас. И начитавшийся аскетических книг юнец бойко начинает говорить о «монашеских подвигах». «А вот я, – кротко возражает многоопытный отец Константин, – считаю, что женатому священнику труднее: потому что монах, как бы он ни жил, отвечает за себя одного, а семейный пастырь – в первую очередь за своих близких!»
Особое значение для семинаристов имели беседы об исповеди. Каждый священник знает, что исповедники иногда говорят такое («нарочно не придумаешь»), что способно поставить в тупик даже опытного пастыря. Только не нашего многоопытного и ироничного отца Константина! Запомнил два кратких диалога, которые могут пригодиться современному пастырю.
Исповедь. С сердцем и всем видом «сокрушенным и смиренным» к аналою подходит старушка. – «Не страшись, матушка, Бог милостив. Чем ты грешна?» – Ах, батюшка, всем я грешна, всем!» – «Да?! А ну говори мне: скольких ты людей убила, сколько банков ограбила?!» – «Да что ты, батюшка, Господь с тобой! Ничего такого я не творила!» – «А что же ты всякую напраслину на себя наговариваешь? Рассказывай мне о своих действительных прегрешениях просто и по существу…»
Вопрос исповеднику: «Замечаю, что ты уже давно не подходишь к исповеди и Святым Тайнам. Почему?» – «Я ещё недостоин, батюшка!» – «Знаешь, сын мой, если ты когда-нибудь станешь «достоин» Причастия, то оно тебе уже не понадобится!»
Уроки перерастали в воспоминания. Отец Константин, несмотря на перенесенные испытания, и в преклонные годы оставался большим ребёнком, считая всех нас одной дружной семьей. Мы слушали доверительные рассказы о том, как в 1905 году забывшие долг и честь студенты Императорских Духовных школ рьяно участвовали в революционных бунтах; о том, какой он, «Костя», в молодости был «видный парень»; как его диаконский голос, когда он служил в храме Петергофского Императорского дворца, понравился императрице, и по её протекции он получил сан иерея; как в 1918 году большевики дважды приговаривали его к расстрелу, но Господь хранил его; как в годы ссылки он в канун больших праздников уходил из посёлка в лес и там совершал «словесную Службу», делая вид, что не замечает своих сотоварищей, из-за соседних деревьев внимавших забытым песнопениям… Разумеется, администрация ЛДА (по указу «свыше») скоро прикрыла эти чересчур назидательные для того времени «уроки жизни».
Тогда же мы узнали тайну тех минут 1929-го года: «…Да что же я, с ума схожу, что ли! Как вдруг, открыв глаза, увидел: батюшки мои (тут отец Константин звонко хлопал себя ладонью по лбу), да ведь я стою перед Распятием!» Действительно, могут ли наши испытания сравниться с тем, что пережил и дал нам в вечное наследие Спаситель?
«Ребята, – часто повторял нам отец Константин, – всегда молитесь у Распятия, хотя бы минутку, даже после долгой службы или когда пробегаете мимо храма по своим делам».
Семинаристы моего времени эту заповедь исполняли. Помнят ли её нынешние студенты?
Господь отметил праведника: взял его в Свои обители в праздник Казанской иконы Божией Матери (4 ноября 1979 года), к тому же пришедшийся на воскресенье. С того дня минуло больше сорока лет, но взлетающий к небесам голос отца Константина по-прежнему звучит в ушах, а уроки изящного пономарства не забываются. Вечная тебе память, дорогой Наставник!
Юрий Рубан
Примечания
Сей очерк опубликован в рубрике «Имена» в журнале «Вода живая: Санкт-Петербургский Церковный вестник» (2009. № 11). Для настоящего воспроизведения текст просмотрен и немного дополнен.
«Отец Константин, ещё статный, бодрый и румяный, учил нас, семинаристов…»: Дело в том, что у о. Константина была какая-то уникальная подгруппа крови, и его духовный сын, врач из отряда космонавтов, обещал ему минимум 110 лет жизни. Увы! Из-за неверного укола, который отцу Константину «вкатила» неопытная медсестра, он почти ослеп (простой человек умер бы) и в результате прожил «всего лишь» 90 лет!