Благая «жесть»

Рассказал Господь такую притчу: «Царство Небесное подобно царю, который устроил брачный пир для сына своего и послал рабов своих позвать приглашенных на брачный пир, но те не захотели прийти.
Снова послал других рабов, повелев: «Скажите приглашенным: вот, я приготовил обед мой, тельцы мои и откормленный скот заколоты, и все готово. Поспешите на брачный пир!»
Но они, оставив слова его без внимания, разошлись: кто на поле свое, а кто на торговлю свою, прочие же, схватив рабов его, оскорбили их и убили.
Услышав об этом, царь разгневался и, послав войско свое, перебил убийц тех и город их сжег.
Тогда говорит он рабам своим: «Брачный пир готов, а приглашенные оказались недостойными. Так что идите на перекрестки дорог и всех, кого встретите, зовите на брачный пир».
И рабы те, выйдя на дороги, собрали всех, кого только нашли: и злых, и добрых. И наполнился брачный пир возлежащими за столами.
Царь же, войдя посмотреть на пирующих, увидел там человека, не одетого в брачную одежду, и говорит ему: «Друг! Как ты вошел сюда не в брачной одежде?»
Тот же молчал.
Тогда сказал царь слугам: «Свяжите ему руки и ноги, схватите его и выбросьте во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов. Потому что много позванных, но мало избранных!»

Мф. 22: 1-14; русский перевод игумена Силуана (Туманова)

 

Во Имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Сегодняшнее евангельское чтение – очередной повод задуматься о важности контекста почти любого, даже, казалось бы, самого универсального высказывания.

Исключением не является даже Евангелие – Слово в высшей степени универсальное, то есть сказанное на все времена и никогда не теряющее своей актуальности, что бы ни происходило в мире, вокруг.

***

Два раза в год на воскресной литургии мы слышим два схожих евангельских сюжета – о званных на пир.

В обоих случаях – это притча, то есть рассказ с поучительным, иносказательным (или, как некоторые толкуют, даже аллегорическим) смыслом.

Один вариант рассказа, от Луки (14: 16-24), мы слышим в воскресенье, предпоследнее перед праздником Рождества Христова, в так называемую неделю святых праотцев. Не будем сейчас перечитывать его, подождем до конца года: напомню лишь кратко, что там приглашенные гости более подробно, а главное, более убедительно, учтиво и вежливо объясняют причины своего отказа (один идет осмотреть купленных волов, другой – приобретенное поле, третий решил жениться; в самом деле уважительные причины). Хозяин, конечно, обиделся, но повел себя не столь яростно и нетерпимо, как в версии Матфея, которую мы услышали только что. Там (по Луке) он просто велел пригласить других гостей, – кстати, не абы кого, как у Матфея («и злых и добрых»), а «нищих, увечных, хромых и слепых» (Лк. 14:21), но не будем сейчас вдаваться в эти, важные для Луки, детали.

Также у Луки вовсе нет загадочного персонажа в небрачной одежде и соответствующего диалога со страшным исходом.

Иными словами, рассказ святого Луки не шокирует нас той кровавостью и беспощадностью, которой дышит от начала до конца Матфеева версия.

Версия же Матфея (22:1-14) – та, что мы услышали только что и каждый год слышим, как правило, в одно из воскресений сентября, за две-три недели до Воздвижения Креста (!), – производит гораздо более мрачное, устрашающее впечатление. Современные люди в таких случаях выразительно изрекут: «Жесть!». [Благая «жесть»!]

Так, гости не просто отказались, а еще и поиздевались и, в конце концов, убили посланных слуг. Хозяин же не просто обиделся, а велел уничтожить весь город (!), не почтивший вниманием его приглашение. А неправильно одетого гостя велел просто вышвырнуть с пира.

Чтобы понять, в чем причина такой разительной разницы в подаче схожего сюжета (одного и того же или разных – толкователи спорят до сих пор), достаточно взглянуть хотя бы на тот самый контекст. Причем не в смысле места этих чтений в литургическом церковном календаре (перед Рождеством ли или перед Воздвижением), а контекста внутри самого Евангелия – в одном случае от Луки, в другом – от Матфея.

Прежде чем мы скажем наконец о разнице контекстов этих двух схожих повествований, следует отметить одно главное сходство. И тот, и другой рассказы, при всех их различиях, – о пиршестве, за которым мы легко угадываем образ Царствия Божия, образ того нового человеческого сообщества, которое Иисус Христос и пришел «учредить» среди людей в лице Своих учеников. Именно оно – Царствие Божие – и есть та высшая ценность, тот высший, ценнейший дар, которым только и может быть одарен человек, чтобы обрести в нем подлинное счастье. Званные на вечерю, но вежливо отказавшиеся (по Луке), тем самым показали, что не смогли по достоинству оценить ту ключевую ценность, которая дает смысл всем остальным благам жизни (включая успешные или безуспешные сделки и приобретения, семейное благополучие).

Так вот, о контексте. В Евангелии от Луки эта притча поставлена в контекст других притч и рассуждений Христа, где он спокойно, в умиротворенной обстановке доброжелательных учеников поясняет им красоту и благость мира Божьего, Царства Божьего.

В Евангелии же от Матфея это, во многом схожее повествование звучит совсем в ином контексте. Вспомним чтение прошлого воскресенья: там тоже притча – о злых виноградарях. И тоже – об убийстве посланных слуг, об убитом сыне. Эти тексты идут в Евангелии от Матфея одно за другим. И все это сказано Христом не в умиротворенной компании учеников, а во время Страстной седмицы – после Входа в Иерусалим, то есть незадолго до предательства и суда над Ним, перед лицом, а точнее даже, в лицо его оппонентам, которые в конце концов добьются Его распятия.

Совсем другой контекст! Страсти накалены до предела. Ставки высоки как никогда. Выбор между жизнью и смертью: что чего стóит?

В этом свете по-другому, более остро и выпукло воспринимаются и мелкие сюжетные различия. В одном случае (по Луке) – это просто ужин, а хозяин – просто «один человек», а в другом (по Матфею) – это не просто званный ужин, а брачный, свадебный пир, который устроил для своего сына (!) не просто «один человек», а царь! То есть значимость этого пиршества заметно повышается.

Загадочная фигура человека, пришедшего не в брачной одежде, отсутствующая в миролюбивом повествовании Луки, заслуживает особого внимания. Что он олицетворяет: простое неведение, неготовность лишь в силу того, что «не знал», «случайно попал» (в таком случае реакция хозяина пира выглядит ничем не мотивированным агрессивным капризом) и потому достоин сочувствия? Или же это лицемерное участие в Трапезе с глумливым намерением извратить ее подлинный, Христов смысл? Судя по выводу, озвученному в конце притчи, перед нами именно это: Евангелию Христову насильственно навязывается какой-то совершенно чуждый, превратный смысл. Такое, к сожалению, часто бывало в прошлом и бывает в наши дни.

Но своим взыскательным словом Евангелие предостерегает нас от этого, приглашая всеми силами сердца и ума проникать в истинный смысл его слов.

Аминь.